И словно в колдовском сне перед ним выплыли освещенные желтоватым пламенем фонаря ноздреватые известковые стены одесских катакомб, куда он спустился после смерти Маринки добывать золотистый камень-ракушечник, чтобы уйти от опостылевшего ему мира и от тех, кто загубил его жену, чтобы спастись от преследований полицейских ищеек. Ему хорошо врезались в память первые дни его подземного труда. Сколько жить будет – не забыть их! И не оттого, что ноздреватый хрупкий известняк под землей рубить да пилить ему сил не хватало! Сил у Кондрата для такой работы было с лихвой.
Камень резали, как дерево, на ровные прямоугольные бруски в узких и душных галереях-катакомбах почти вслепую. Бледный язычок масляного фонаря плохо освещал сырую подземную тьму. Пропитанная мелкой известковой пылью мгла душила привыкшего к вольному степному воздуху казака. Белая жесткая пыль хрустела на зубах, оседала в груди, забивая дыхание. Низкий потолок не давал распрямиться, а в узких подземельях трудно было и плечи развернуть.
И Кондрат, любивший в работе широкие размашистые движения, чувствовал себя скованно в похожих на кротовые норы штольнях. От слепой беспросветной духоты его могучие мускулы становились вялыми, а голова кружилась до тошноты. Только гордость не позволяла Кондрату бросить эту каторжную работу – подняться из шахты на поверхность земли и попросить Чухрая, чтобы тот помог ему на корабле уйти матросом в плавание по черноморским волнам.
Теперь в темной душной катакомбе ему казалась как никогда заманчивой отвергнутая им ранее матросская работа. Там и солнечного света вволю, и настоянного на морской соли воздуха Но в то же время его охватывал стыд от этих предательских мыслей.
«Ох, негоже вилять душой, казак, ровно пес хвостом», – корил он себя за свое малодушие и делал отчаянные усилия, чтобы не отстать в работе от своего напарника и друга Селима. А тот, казалось, чувствовал себя в катакомбах привольно.
И душная давящая тьма подземелья, и каторжный труд были ему нипочем. Юркий, подвижный татарин легко и ловко пилил и рубил камень. Так же легко он обтесывал и ворочал громоздкие известковые брусья. Он порой сочувственно посматривал на тяжело дышащего, мокрого от пота Кондрата. И тому казалось, что Селим лишь из жалости к нему работает не торопясь.
– Жалеешь? – часто спрашивал он татарина.
– Ты что, кунак?! – возражал Селим.
Но по тому, как энергично татарин при этом тряс головой, аж тень плясала на желтой, слабо освещенной фонарем стене катакомбы, Кондрат понимал, что его друг в самом деле жалеет его, но скрывает жалость. И он молча, шатаясь от изнеможения, с яростью вновь принимался за нелегкий труд.
Когда они заканчивали работу и выходили из катакомбы, небо уже было густо покрыто крупными осенними звездами. Усталый Кондрат добирался с Селимом до куреня. Здесь, на обрыве черноморского берега, около своего жилища, Кондрат с наслаждением ложился на пахнущую прелой сентябрьской травой землю. Все его тело ныло от ушибов, которые он получил, натыкаясь с непривычки во тьме катакомб на углы в штольнях. Нестерпимо горели содранные в кровь, побитые на работе руки. А недалеко от него, меньше версты, светился, отражаясь слабыми огнями фонарей в темных морских волнах, новый порт и город – Одесса. Это был город, построенный из того самого золотистого камня, который Кондрат добывал сегодня весь день глубоко под землей.
– Видно, каменья для града добывать тяжелее, нежели крепости брать, – сказал он Селиму, который позвал его ужинать.
– Ничего, кунак. Поначалу и мне трудновато было. А теперь привык… – успокаивал его татарин. В голосе его слышалось сочувствие.
Татарин не ошибся. И в самом деле, к зиме, когда на черноморских берегах закружились белые полосы снежной поземки, Кондрат освоился с тяжелой работой. Он, как и Селим, научился быстро и уверенно ориентироваться в темных закоулках штолен. Кондрат уже не задыхался от спертого мглистого воздуха подземелья. У него как бы открылось «.второе дыхание» и второе зрение во время работы в темных штольнях. Он теперь без промаха метко и точно, как когда-то рубил в бою саблей, обтесывал топором известняк, пробивал в горной породе новые пути для штолен. Кондрат втянулся в каторжный труд «каменного крота» так называли в народе шахтарей-камнерезов, и постиг в совершенстве все тонкости этого нелегкого дела. Он научился как следует использовать свою природную могучую силу и стал работать намного лучше и быстрее Селима. Он не только перестал тяготиться своим трудом, но и полюбил его. Ведь именно этот труд давал ему возможность как-то забывать о своем горе.
Вскоре Кондрат полюбил и подземный мир катакомб, куда загнала его злая недоля. Он так привык к подземелью, что уже не томился, как раньше, по солнечному свету, если ему приходилось по совету друзей – Селима и Семена Чухрая – иногда по неделям не подниматься на поверхность земли. А это случалось часто. Одесская полиция прилежно разыскивала его, считая опасным бунтарем и злодеем.
Жизнь в катакомбах имела для таких обездоленных бедняков, как Кондрат, некоторые преимущества. Он чувствовал себя здесь не только в безопасности, но и как-то уютнее. В катакомбах и летом и зимой держалась почти одинаковая температура и в самую лютую январскую стужу здесь было тепло, намного лучше, чем в холодном, продуваемом колючим морским ветром курене Селима.
Были здесь и другие «удобства». Например, одесский неимущий люд в то время страдал от отсутствия чистой питьевой воды Ее доставляли для знатных господ в бочках из пригородных слобод – Больших, Средних и Малых Фонтанов. А в катакомбах вода весело журчала у ног чистыми ключами – пей, умывайся вволю! Сколько хочешь! Чистую воду Кондрат любил с детства.
Но более всего катакомбы привлекали его своим величественным торжественным безмолвием. Боль, которую он испытывал, вспоминая погибшую жену, родных и близких ему людей, становилась в этой строгой земной тишине менее острой, менее ощутимой.
Но иногда даже здесь эта величественная тишина подземного мира нарушалась странными звуками, похожими на какой-то нарастающий гул. Из недр известковых пород, сквозь которые пролегли узкие галереи катакомб, начинала литься то нежная, то грозная симфония, очень похожая то на усиливающийся, то на затихающий шум морского прибоя.
– Это волны окаменевшего моря гуторят, – пояснил Кондрату один старый шахтарь. И тут же рассказал предание о том, что давным-давно здесь под землей шумело море, такое же огромное, как Черное. Захотелось этому подземному морю солнечный свет увидать, да злой колдун превратил его в каменную породу. – Вот с тех пор и стонут, жалобно шумят его окаменевшие волны, жалуясь на свою горькую судьбу…
– Складно говоришь, старик… Да только брехня все это… Ну разве могла вода в камень обратиться? – рассмеялся в ответ Кондрат, стараясь вызвать старого каменотеса на дальнейший разговор.
– Видно, могла, – убежденно ответил старик и, помолчав, вдруг отломал от известковой стены катакомбы кусок ракушки – такой, каких тысячи валяются на морском берегу.
– Вот скажи, откуда взялась эта морская ракушка здесь, в глубине земной, среди каменного моря? Откуда, ась? – с торжеством в голосе спросил старик. – Люди говорят, что море подземное в камень превратилось, и это правда истинная… Вот потому-то мы, шахтари, дело доброе творим, сами того не ведая. Думаем, ракушняк под землей добываем, а на самом-то деле море каменное к солнышку возвращаем. Да, море… Волны его окаменелые. Из него, гляди, Одесса строится. И у нас, шахтарей, камень ненасытно для этого просит. Просит Одесса.
Кондрат, как сказку, жадно слушал дивные речи старика.
Да, Одессе, строящей новые и новые улицы, в самом деле ненасытно требовался камень. А подрядчики-греки за каторжную его добычу платили так, что большинство шахтарей-каменорезов жило впроголодь, не могло себе справить даже сапог. Но, несмотря на нищенскую плату, Кондрат и его товарищи каждый день поставляли городу новые и новые тысячи золотистых брусков ракушечника.
Однажды Кондрат увидел своими глазами, куда шло такое огромное количество камня. Как-то после многомесячной разлуки с сыном Иванком он, пренебрегая опасностью быть изловленным полицейскими, отправился на Молдаванскую слободку к Чухраям, которые воспитывали сына. Путь Кондрата пролегал через спящий город и то, что предстало перед ним, восхитило его.
…От Гимназской потянулись стройные высокие красивые здания к новой, Преображенской, улице. Она шла от самого моря далеко в степь, ровная, как стрела. А там, где раньше вилась в зарослях бурьяна Тираспольская дорога на Аджидер, ныне Овидиополь, легла другая новая широкая улица, Связавшая город с Молдаванской слободой, которую ныне просто стали звать Молдаванкой. Подкову залива тоже опоясали новые красивые строения. В катакомбах Одессы Кондрату пришлось встретить много такого, о чем ему даже во сне не снилось. Он часто во время ночной бессонницы, когда его тревожили горестные воспоминания о погибшей жене, бродил по лабиринту старых заброшенных штолен.
Однажды, пройдя несколько верст в подземелье, он вдруг увидал далеко на замшелой известковой стене пляшущий отблеск пламени. Сердце его гулко застучало. Кондрат протер глаза. Нет, это ему не померещилось. Здесь» глубоко под землей, в ночной катакомбе, действительно полыхало пламя. Затаив дыхание, Хурделица тихо двинулся на таинственный подземный огонь.
Скоро до его слуха донеслись неясные голоса. Затем штольня перешла в низкую и узкую галерею, так что пришлось ему ползти на четвереньках, пока он не добрался до широкого проема.
Перед Кондратом открылась просторная пещера, озаренная пламенем костра. Вокруг него в самых разнообразных позах сидели на каких-то ящиках и тюках около десятка живописно одетых людей. Некоторые из них были в богатых нарядах и вооружены, а другие – одеты бедно, даже в лохмотья. Все это пестрое сборище, жестикулируя, что-то шумно обсуждало, спорило между собой на каком-то странном жаргоне из русских, украинских, турецких и молдавских слов. Собравшиеся по очереди прикладывались к огромной бутыли, которая ходила по рукам. Многие, видно, были изрядно пьяны. Кондрат по их виду и отрывистым речам понял, что перед ним шайка пиратов-контрабандистов. Вид этого пьяного, алчного, спорящего и бахвалящегося сброда показался ему отвратительным. Кондрат всегда ненавидел всякого рода темных дельцов.
«Не успели город поставить, а Шахраи уже объявились», – подумалось ему, и Кондрат расстроенный возвратился в штольню. Эта встреча навела его на мысль, что в подземном мире Одессы находит себе приют не только эта шайка.
«Не один век рыли здесь норы люди. Наверное, около гавани этих нор погуще, а таких шалых людей побольше», – думал Кондрат.
Первая встреча с обитателями подземелья разбудила в Кондрате интерес к его тайнам. К этому присоединилось и другое чувство – тоска по людям. Оставаясь в силу необходимости по ночам в катакомбах, Кондрат остро, как никогда еще в жизни, ощущал свое одиночество, и его стало неудержимо тянуть в ту часть подземелья, где он мог повстречаться с людьми. Его предположения оказались верными. В катакомбах, расположенных в районе гавани и Молдаванской слободы, жило множество бездомных бродяг. В большинстве своем это были бежавшие от крепостной неволи и жестокого притеснения, произвола панов и царских чиновников серомахи. Такой бездомный нищий люд жил случайными заработками в гавани и на рынках города, либо батрачил в пригородных имениях одесских богачей. Среди них встречались и гордые свободолюбивые непримиримые бунтари-одиночки, боровшиеся с самодержавной властью. Попадались здесь и наглые, потерявшие человеческий облик преступники, темные дельцы и авантюристы, скупщики краденого, контрабандисты, пираты, поставщики живого товара – работорговцы, наемные убийцы, обанкротившиеся негоцианты, опустившиеся аристократы.
Кондрат стал часто наведываться в ту часть катакомб, где ютилось это пестрое сборище. И он постепенно хорошо узнал характер и повадки многих, ближе познакомился с некоторыми обитателями. Сначала молчаливый, высокого роста, плечистый человек в сермяге, подпоясанной широким кушаком, из которого торчала рукоятка ножа, показался подозрительным обитателям одесского дна. Не сыскным ли делом промышляет он? Не послала ли его к ним в катакомбы полиция как ищейку?… Потому и не удивительно, что нового пришельца встречали настороженно. И простой бесхитростный характер Кондрата они познали лишь после горячей схватки его с головорезом, известным пиратом и контрабандистом шайки Гяура.
Как-то во время своей обычной ночной прогулки по катакомбам Кондрат присел отдохнуть у потухающего костра в кругу людей, которых он сначала принял за обычных бродяг. Он не сразу разглядел при свете тлеющих углей богатую одежду и оружие у сидящих рядом. И только перехватив их многозначительные взгляды, понял ошибку. Он хотел встать и уйти, но было поздно. Один из шайки – детина, похожий на цыгана, сказав со смехом «На, погрейся!», выхватил горящее полено из костра и бросил его в Кондрата. Тот едва успел уклониться. Осыпав искрами, полено пролетело над его головой. Хурделица вскочил. Следом за ним поднялся его обидчик. Кондрат было взялся за рукоятку ножа, но сдержался Его миролюбие цыган истолковал как малодушие. С криком «Струсил, собака!» пират, вынув узкий чеченский кинжал, под одобрительный хохот бросился на Хурделицу. Кондрат увернулся от удара, и кинжал цыгана, направленный в его грудь, лишь со свистом распорол воздух. В тот же миг он метко ударил кулаком в лицо противника. Раздался сухой стук. И цыган, сбитый с ног, полетел в темный угол катакомбы. Все пираты, кроме одного, тучного чернобородого турка – самого предводителя шайки, – вскочили со своих мест, готовые отомстить за своего поверженного товарища. Но Хурделица к их удивлению, вместо того, чтобы спасаться бегством, медленно обвел взглядом лица разъяренных людей, усмехнулся и спокойно, словно ничего не произошло, подошел к костру и сел рядом с предводителем шайки. Гяур удивленно поднял сросшиеся брови и сделал знак своим пиратам, чтобы они сели на прежние места. Он с интересом впился своими черными насмешливыми глазами в лицо Кондрата. Но тут внимание всей шайки отвлек побежденный. С трудом поднявшись на ноги, пошатываясь, цыган, приблизившись к костру, остолбенел, увидев сидящего спиной к нему рядом с Гяуром чужака. Затем его удивление сменилось злобой. Какой-то бродяга, а может быть даже переодетый полицейский, только что победивший его, лучшего и сильнейшего в шайке бойца, безнаказанно торжествует над ним свою победу! Нет! Он не допустит этого. Ярость снова наполнила его мускулы буйной силой. Цыган, приготовившись к прыжку, точно нацелил острие кинжала в спину Кондрата. Казалось, ничто уже не сможет теперь спасти его от гибели. Пираты замерли в ожидании развязки. Но в тот миг, когда цыган занес над пришельцем стальное лезвие, Кондрат стремительно поднялся во весь рост. Кинжал выпал из руки цыгана, сдавленной железными пальцами Кондрата. Он крепко дернул к себе руку противника, и пират со стоном повалился на землю, корчась от боли. Кондрат пинком отшвырнул от себя обезоруженного поверженного врага и поднял его кинжал. Он презрительно посмотрел на цыгана.
– Добрая игрушка… Только владеть ею поучиться надобно, – сказал он и неторопливо засунул завоеванный трофей за кушак рядом с ножом, который так и ни разу не вытащил за все время схватки. Цыгана знали как отчаянного, самого смелого и сильного пирата, и победа, одержанная над ним человеком, который даже не пожелал применить оружие, казалась невероятной.
И Кондрат невольно вызвал у пиратов страх и восхищение. Предводитель шайки Гяур, за свою разбойничью жизнь перевидавший много храбрых и отчаянных людей, теперь с уважением смотрел на Кондрата. Лоб, отмеченный сабельным шрамом, спокойные непринужденные движения, смелый открытый взгляд говорили старому пирату, что он имеет дело не только с храбрым воином, но и человеком, не привыкшим лукавить и раболепствовать.
«Такой не будет, да и не сможет служить в полиции», – решил Гяур и, улыбнувшись, сказал Кондрату:
– Иди к нам… Не пожалеешь.
Кондрат усмехнулся. В его раскосых бесстрашных глазах сверкнуло презрение.
– Нет. Я привык воевать честно…
И он бесшумно, так же, как и пришел, скрылся во тьме катакомб.

Экскурсия в катакомбы Одессы, Катакомбы Одессы
//]]>